Живописец, график, поэт и педагог Борисов Альберт Иванович

Борисов Альберт Иванович (1935-2025) - советский и российский художник-живописец, график, поэт и педагог.
Альберт Борисов появился на свет 1 ноября 1935 года в городе Подольске.
С 1947 по 1954 год Борисов Альберт Иванович учился в "Московской средней художественной школе" (МСХШ). Далее до 1960 года Борисов учился на графическом факультете ленинградского "Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е.Репина", где его учителем был художник Пахомов Алексей Фёдорович (1900-1973).
С 1962 по 1965 год А.И.Борисов проходил художественную практику в мастерской художника-графика Шмаринова Дементия Алексеевича (1907-1999).
В 1964 году Борисов Альберт Иванович вступил в Союз художников СССР.
В советское время художник Альберт Борисов участвовал в художественных выставках в СССР, ГДР, Болгарии и Чехословакии. В наше время является регулярным участником больших выставок, организуемых "Московским союзом художников" (МСХ) и "Союзом художником России" (СХР).
В 2011 году многолетний художественный труд Борисова Альберта Ивановича был отмечен грамотой "Благодарность министра культуры Российской Федерации".
Борисов Альберт Иванович являлся преподавателем "Российской государственной специализированной академии искусств" в качестве доцента кафедры живописи и графики.
Альберт Иванович Борисов умер 17 сентября 2025 года в Москве. Похоронен на Ястребковском кладбище.

Борисов Альберт Иванович о МСХШ...
Нет, я не знаю,
Что скажу вам завтра.
Все, что сегодня знаю,
Все, что сегодня искренне
За истину я принимаю-
Все это завтра станет ложью,
Вполне возможно.

Заводов стадо,
Завязшее в грязи по зубы,
Вытягивает к солнцу трубы,
Гудя с досады.
Прозрачные прямые тени
Под дымной сенью...
В грязи по темя
Подольск весенний.

Я написал эти стихи в начале 1970-х, когда на своей персональной выставке обнаружил себя вполне "суровым" и решил учиться живописи сначала. К тому же жизнь совершила очередной поворот: смерть родителей, женитьба и переезд в Москву порвали ниточки, привязывавшие меня к городу моего детства, грязному, дымному, но и зеленому, в вишневом, яблоневом, сиреневом цвету, с речкой, тогда еще без плотины, с купаниями поближе к сосновому бору около Дубровиц. Недалеко от дома были завод и рынок, в военные и голодные послевоенные бывшие кипучим центром жизни, всякой жизни: вороватой, пьяной, скандальной, нищей, в общем, бедной жизни рабочих районов, где «шумел камыш». И, в 1947 году, уезжая в московский интернат МСХШ, я не думал, что когда-нибудь вернусь.
Интернат МСХШ тех лет был похож на бурсу у Помяловского. Там у нас было несколько "приблатненных" ребят и это, в какой-то степени создавало обстановку, о которой Илья Кабаков в интервью 1993г. сказал: "...голод, эти антисемитские или просто обыкновенные избиения - у нас избивали старшие младших..." Осенью 1947г. я был самым младшим и, видимо, поэтому антисемитизма не заметил, не помню, но нравы были суровые, и для младших оборачивалось это затрещинами и "шелобанами". Но для меня интернат был спасением от сиротства и голода, хотя старших очень не хватало. По карточкам получали 550г. хлеба, по сравнению с 300г. в Подольске - и это было много. А главное - сама школа - это была совершенно другая жизнь: новая, интересная, полная надежд на "светлое будущее". Москва, Третьяковка, футбол, волейбол и книги, книги, книги. К тому же после переезда в Лаврушинский, интернат стал меняться: постепенно исчезли наши "блатные", мы стали старше, и хотя, комсомольцы из нас были не очень, интернат стал нормальным по тем временам общежитием (может быть, только для меня). Конечно, было трудно: полное среднее плюс среднее специальное. Зимой - от темна до темна, а надо еще было погонять мяч, сделать уроки, хотя бы письменные (устные можно наспех прочесть на переменке) и, может быть, наброски. Мы просыпались только с первым звонком, и до второго надо было умыться, сбегать в буфет проглотить завтрак и успеть проскочить в класс перед носом учителя. И так трудно было не спать на первом уроке. А институт, с его общежитием и маленькой стипендией (так что троек по-прежнему нельзя было получать), стал естественным продолжением школы. И время подходило интересное, новое как будто, "оттепель"... И я решил, что я просто обязан сказать правду о родных, близких моего детства, о рабочем люде, их жизни, правду, какой я её видел.